Кожух у Ванечки просто прелесть: ладный, новехонький, обшитый по краям голубоватой смушкой. Пахнет он чуть-чуть нафталином, табаком и еще загадочным теплом старины; лежал кожушок кто знает с каких пор в дедовом сундуке, а пришелся Ваньке в самый раз. Как берег Ваня в руки мягкую овчинку, так сразу вспоминает тот ясный день, когда стал считаться уже не казачонком, а казаком. Отомкнул тогда ржавым ключом дед Иван сундучный навесной замок и откинул заскрипевшую под натиском трясущихся, но еще жилистых рук тяжеленную крышку, чтобы Ванька застыл как вкопанный. В глубокой темени, кроме дубленного в дубовой коре и шитого вручную залетным мастером овчинного щеголя, покоилась еще пропасть добра.
Рядом с полушубком — аж две пары сапог: одни хромовые, немного сморщенные, но еще совсем не стоптанные, и другие кирзовые, связанные меж собой веревкой, будто только что с магазинной полки. Под ними шерстяные, с красными лампасами штаны, шитый шелковыми нитками сбоку дырявый кисет, совсем старая с красным околышком фуражка, козырек которой несуразно выгнулся в обратную сторону, и серебристо-серая смушковая кубанка... А на самом донышке — в почерневших от времени ножнах с изогнутым, в чеканном серебре, эфесом — казачья шашка.
Ванька вскинулся, в руках зуд. Но дед Иван, ни с того ни с сего вдруг заволновавшись, шикнул: Погодь, наперед батьки в пекло... Я сам...
Бережно, будто боясь уронить, взял зазвеневшее от неловкой зацепки о край кованного железом сундука оружие, повернул в руках. Невыносимо долго мешкая, потянул, наконец, за эфес. Тонкий клинок полоснул, едва не задев притолоку, теплый избяной дух.
Глядит Ваня на деда и не узнает: подбоченился, приосанился, сгорбленная спина, завсегда похожая на коромысло с полными ведрами на Полюшкиных плечах, враз выпрямилась. Дед и ростом как будто повыше стал, и помоложе, и даже глаза как-то не по- дедовски, шкодливо заблестели.
Лободина Г. В. Русосбои // Отчина : сборник рассказов / Галина Лободина. Ростов-на-Дону, 2001. С. 6-7.
