Как это было - я, конечно, не помню, потому как был мне от роду один год.
А у казаков, из которых наша семья происходит, есть такой обычай когда мальчишке исполняется год, его в первый раз стригут.
Происходит всё это очень торжественно. Мальчишка сидит на кошме, ножницы над его волосами клацают в такт старинным песням. В песнях - не то пожелания, не то заклинания. А потом этого мальчишку, постриженного, сажают в седло.
И со мной так было.
Друг моего деда, они ещё в первую мировую войну вместе служили, привёл на наш двор лошадь и, приняв меня из рук женщин, они меня только что стригли, поднял на коня. А все соседи, родственники и знакомые – следили, что я стану делать.
Мне потом всё это в подробностях рассказывала бабушка, как я не заревел, а изо всех сил уцепился за конскую гриву, что считалось хорошей приметой.
Вторая встреча произошла спустя пять лет и могла навсегда отбить у меня охоту подходить к лошади.
Я попал в колхозную кузницу, где подковывали старую рабочую конягу. Лошадь была привязана в специальном станке из жердей и досок так, чтобы не могла ударить кузнеца. Кузнец Алексей Касьяныч, глухой после фронтовой контузии, подмигивая мне и улыбаясь, длинными щипцами выхватил из огня раскалённую докрасна полоску железа и резкими ударами молотка делал из неё подкову. Подковы он делал про запас, чтобы не терять из горна жара, когда лошадь заводили в станок и успокаивали её.
Хозяин лошади поднимал ей поочерёдно ноги, отрывал старые подковы и специальным острым ножом срезал отмерший и негодный роговой слой. Лошадь нервно переступала, трясла всей кожей, а хозяин кричал на неё страшным голосом.
Новую подкову специальными четырёхгранными гвоздями – «ухналями» - приколотили к самому краю копыта. Всё делалось ловко, сноровисто и умело.
Лошади было не больно, но она всё равно боялась и нервно фыркала. Ещё бы ей не бояться: молот стучит, огонь в горне полыхает, пахнет углём и горячим железом, а чёрный кузнец что-то там делает с твоим копытом, зажав его между колен!
Я далеко стоял, меня не подковывали, и то было страшновато. Поэтому лошадь мне стало жалко.
Когда её вывели из кузницы, напоили, привязали к телеге, где был ячмень с овсом, и она стала им жадно хрупать, я подошёл к ней, благо возница увёл ковать вторую лошадь, и потихоньку погладил по задней ноге и по животу - выше я достать не мог.
И тут лошадь ударила меня новенькой подковой! Прямо в грудь!
Когда я вырос, то понял, что лошадь была старая, умная, она только тихо оттолкнула меня. Ударь она как следует, мне бы не писать этой книжки. Но тогда я задохнулся от боли и обиды. Наплевавшись вдоволь розовой слюной, я побрёл домой, дав себе слово никогда больше не подходить к этому неблагодарному «зверю».
Алмазов Б. А. Я увидел лошадь в первый раз // Старые да малые: рассказы и повесть / Борис Алмазов. Санкт-Петербург, 2010. С. 9-10.
