Здесь устраивались большие празднества, их я помню и по сей день как символ спокойной и безмятежной жизни, какую уже вряд ли кто сможет познать. Я постараюсь дать какое-то представление, но надо владеть пером Гоголя для того, чтобы передать всё её разнообразие и великолепие.
Около десяти часов вечера прибывали многочисленные гости на санях, управляемых величественными бородатыми кучерами в вышитых ливреях на теплой подстёжке. Летом они, естественно, приезжали в экипажах. В роскошно освещённом парадном расстилали красную дорожку, доходившую до самой улицы.
Дамы, одетые в шёлковые и атласные длинные платья, а мужчины – во фраки, сразу же заходили в столовую, где на большом столе был подготовлен чай в серебряном самоваре, фарфоровые чашки заводов Гарднера и Попова, золотые точёные ложки и бесчисленные сладости. Затем мужчины проходили в разные залы играть в преферанс, в то время как дамы собирались в зелёной гостиной, чтобы поговорить о моде и поделиться городскими сплетнями. К ним присоединялись также некоторые военные и полицмейстер.
Около полуночи открывались двери розовой гостиной: в середине стоял стол в форме подковы, уставленный серебряными блюдами со знаменитыми закусками: балык - рыба янтарного цвета, копчёная до прозрачного состояния, нежнейшие ломтики лосося, салаты с креветками и курицей, солёная рыба, ветчина, паштеты, печёночные пироги, и снова донская и волжская копчёная рыба, заканчивая обыкновенным рыбцом, простой донской рыбкой, но такого незабываемого вкуса, ценимого истинными гурманами; затем неисчислимое количество грибов, огурцов, солёных арбузов и мочёных яблок. Но везде в изобилии находилась икра в больших серебряных вазах - свежая, слабосолёная зернистая и паюсная. Эти закуски, как горячие, так и холодные, разбирались «а-ля фуршет», то есть каждый гость, стоя, сам накладывал себе на тарелочку то, что ему нравилось. На столе сияли многочисленные бутылки различных сортов водки и коньяка, по русской традиции их пили в качестве аперитива.
Сперва входили только дамы. Деликатно, чтобы не испачкать длинные белые перчатки, они пробовали всего понемногу, водку не пили, для дам это считалось слишком вульгарным; выпивали немного белого вина. Будучи ребёнком, я всегда шёл с женщинами, которые, не прекращая есть, разговаривая и смеясь, выходили из зала, сопровождаемые шорохом красивых платьев из атласа и бархата, и оставляли за собой свой изысканный аромат. Потом заходили мужчины, и атака на закуски начиналась в полную силу. Водка и коньяк текли рекой. Когда большинство гостей мужского пола достигали состояния эйфории, открывались двери столовой, и официант объявлял, что ужин подан.
Несколько столов были застелены кружевными скатертями из Брюгге и уставлены тяжёлой серебряной посудой. Все гости весело искали свои места, указанные на карточках рядом с каждым столовым прибором. В особых случаях гостевую карточку сопровождал и подарочный сюрприз.
Между тем из гостиной доносились первые ноты - музыканты настраивали инструменты. Когда все гости рассаживались, входили официанты с большими тарелками холодной рыбы, украшенной майонезом в виде затейливых фигур, настоящие произведения искусства, созданные руками старого повара Иваныча.
За этим блюдом из розоватой сочной осетрины следовали горячий бульон и пирожки (с мясным фаршем), затем различные первые блюда, дичь, куры, некоторые новинки текущего сезона, такие как спаржа или артишоки зимой. Прибытие каждого блюда встречалось аплодисментами в адрес бабушки. Следовало жаркое. Отдельно, для небольшой группы гурманов, готовился шашлык, однако потом его хотели попробовать все и вставали, чтобы идти его искать, таким образом застолье оживлялось. На десерт приносили пломбир, вид кассаты, который подавали даже зимой. Подавались белые и красные вина, французские, крымские, абрау-дюрсинские, но уже к жаркому начинали откупоривать бутылки с шампанским.
В самом начале (под рыбу с майонезом) звучала музыка серьёзная, например, увертюры Франца фон Зуппе «Утро, день и вечер в Вене» или «Поэт и крестьянин», романсы Денца или «Валахская легенда» Брага. По ходу обеда она становилась веселее: под жаркое можно пило услышать ноты «Цыганского барона» или «Графа Люксембурга», ближе к сладкому разыгрывались дьявольски весёлые матчиш и кек-уок, уже вошедшие в парижскую моду. Многие кавалеры не могли устоять и вовлекали своих дам в вихрь вальсов Штрауса и Вальдтейфеля. Мой дядя Езекиель, носивший пышные чёрные усы, из-за которых его называли Бель-Ами, размахивал фалдами своего фрака, как ласточка крыльями. Под звуки самой весёлой музыки и хлопанье пробок шампанского все оставляли свои столики и начинали танцевать. На пике общего веселья все требовали специальный номер, и тогда дядя Езекиель или какие-нибудь кавалерийские офицеры под бурные аплодисменты присутствующих исполняли известный кавказский танец лезгинку.
Празднество растягивалось до рассвета. Красавицы в своих длинных платьях танцевали, словно бабочки, а пока весёлая толпа развлекалась, дверь салона, где стояли столики с закусками оставалась всё время открытой и люди «серьёзные», не желавшие танцевать, продолжали заправляться, чередуя водку и коньяк.
К утру гости начинали расходиться по домам, но самые кутилы, многие уже вдрызг пьяные, не хотели успокаиваться. Таким образом собиралась компания, которая уезжала в нескольких каретах, направляясь в ресторан, чтобы послушать цыган и поесть капусты и солёных арбузов, продуктов, рекомендуемых при похмелье. Зимой они ехали в ресторан под названием «Марс», а летом отправлялись в другой, загородный, именуемый «Армянский Сад». Для этой компании праздник продолжался до самого полудня, и помню, как, возвращаясь из школы, иногда встречал вереницу извозчиков, везущих бледных персонажей в измятых фраках, без галстуков, с опухшими лицами, некоторые бесцеремонно блевали на улице.
Такие были тогда праздники. Наверное, сегодня ни один современный желудок не смог бы этого вынести.
Шилтян Г. Моё приключение / пер. с итал. Ростов-на-Дону, 2025. С. 23-26.
