Под утро папа все ходил, ходил по дому, хло­пал дверьми, ронял что-то. Ходил по дому в под­штанниках, сердился, негромко выговаривал Стасику ворчливым голосом. И ей сквозь сон ка­залось — это он на нее сердится, и хотелось спать — скорей бы он спустился в свою водоле­чебницу, никогда утром поспать не даст.

Еще накануне вечером они, двое младших — Аня и Станислав, уговорились поехать в Нахичевань. Конка туда и обратно, и чтобы дома не зна­ли. Ехали кутить и шататься. Стасик напечатал заметку о гастролях театральной знаменитости, Стасик получил первый гонорар — семь рублей! — огромный гонорар для гимназиста по­следнего класса. Итак, конка туда и обратно, и чтоб дома не знали...

<…>

До блеска начищенный двугривенный в кудрявом ухе духанщика пускает зайчики в под­носы с халвой и миндалем. Стасик сказал ей ти­хо: «Это значит: „Меньше двугривенного и слы­шать не хочу!» — И она загоготала неприлич­ным своим басом. — Фи, Аня, разве девочки так смеются?» Стасик всегда смешил ее до колик в боку...

...Слышно, как увесисто протопала по кори­дору Наталья — понеслась ставить самовар. Зна­чит, скоро швейцар Ибрагим придет наверх за чаем. Добряк Ибрагим всегда одаривает детей конфетами. Сует по-воровски в руку, чтобы док­тор не видел. Доктор — противник конфет.

У доктора — водолечебница. Водолечебни­ца — это храм. С нее начинается жизнь, и детство бьется в ее высоком круглом куполе, как бабочка в стеклянной банке. Водолечебница — па-пи­на! — одна из первых в России. За новой армату­рой родители ездили в Берлин. Оранжерея, зал, где купаются... Перед изумленным взором восьмилетней Ани, забежавшей без спросу в зал, папа с кафедры поливает из шланга голых дам. Аня уже ходила с Натальей в баню и видела там го­лых баб, но не подозревала, что раздетые дамы совершенно такие же — вислые, дряблые, кослапые. Мадам Веретенко, приподняв пудовую левую грудь и почесав под нею, сурово спрашивает у желтой и голенастой, как высушенный кузне­чик, Марии Семеновны: «А личная судьба у вас, милая, не удалась?..»

Фи, Аня, ну что ты ржешь, как наша пристяжная? Разве девочки так смеются?..

Величественная фигура кухарки Натальи. «Наталья, дай пожевать!» — «Вот еще! Терпите до обеда, барышня...» — «Ну, кусочек, Наталья! А? А нот смотри, что там?» — «Где?» — «Да вон, за спи­ною!..» — «Ой, ну как не стыдно, барышня, вот доктору доложусь, что вы пряник стянули, вот доктор вздует...»

На веселеньких палевых обоях тень, смеш­ная, с длинным носом. «Анька, стой так, я твой портрет смастачу! — Стасик обвел карандашом ее профиль на стене. — Вот смотри, такая ты бу­дешь в старости — носатая, лохматая Анна Бо­рисовна!» Хохочет, глупый... Глупый, я не дожи­ву до старости, папа говорит, что у меня слабое здоровье!

На стене висит скульптурка: домик, в око­шечко смотрят человечки. Это папа привез из Варшавы. Когда никто не видит, Аня залезает на стул и долго водит пальцем по глянцевым изги­бам окошка. Пальцы чутки и жадны: вот так бы смяла и слепила заново, почему-то кажется — не хуже... Аня уже видела настоящие скульптуры. В соседнем переулке, в подвале, — форматорская мастерская. Там работают Федор Гаврилыч, на­супленный и трезвый, и Федька Покойник, весе­лый и пьяненький, с неизменными прибаутками и песенками. Как-то Аня забежала посмотреть на работу, и Федька Покойник, сбивая форму на го­лове античного сенатора, запел козлино: «Цыга­не в озере купались и поймали рака. Целый день они искали — где у рака...»

И тогда Федор Гаврилыч сердито цыкнул на него и впервые заговорил с Аней, ласково, по­дробно объясняя, что он делает и зачем... Года через два она принесла в эту мастерскую свою первую работу — портрет отца...

Рубина Д. И. На Врхней Масловке : роман. Москва, 2010. С. 53-56.

ещё цитаты автора
РОДИОНОВ Иван Александрович
РУСИНЕВИЧ Константин Владимирович
 
12+